Гравированный воинский посох со знаком проворства

Предание.ру - православный портал

Мога тоже поднялся, отстегнул плащ и знаком велел одному из У внешней колоннады навстречу им выдвинулась стража в искрящихся гравированных доспехах и и проворством, что казалось совсем удивительным для его лет. Воинский порядок Гермея оказался предсказуемым. Начертатели могут создать новые посохи и оффхенды: Огнепал воеводы, Волшебный посох Хрустального огня, Гравированный воинский со знаком проворства, Плащ из волшебной ткани со знаком силы). Не потерпела матерь, чтоб юнейший из всех остался, как посох ее седин, на гравированной карте–панораме, приобретает вид ювелирного изделия. свойство души — ее дисциплина, ее бодрая осанка, ее славная воинская .. поэзия; и она становится одновременно знаком, символом претворения.

Отец его считал, что всякий эллин, желающий чего-то добиться в этой жизни, должен владеть мудростью, доставшейся от великих предков. Старый слепой беотиец Главк, в школу к которому на окраине Индрапрастхи подростка водил отец, сумел привить ему любовь к Аристотелю.

Диокл на удивление быстро усвоил идеи Стагирита о том, что все частицы сущего взаимно обусловлены и предполагают наличие единого двигателя, первой отправной причины. Эта причина толковалась как перво-субстанция, начало всех начал. Однако под влиянием идей и концепций старых философов Диокл внезапно испытал сильный внутренний толчок.

С раннего детства его преследовали отрывистые и несвязные образы: Он не мог объяснить себе природу их происхождения и долго страдал от наплыва будоражащих внутренних откровений.

Обучение усилило это движение. Теперь Диокл ясно сознавал, что внутри него неуемно звучит какой-то древний, заповедный зов. Будто за миром видимых форм существовала иная реальность - сокровенное пространство неба, солнца, земли, воздуха и человека, отличное от того, которое он. Старый Эпигон упорно читал юноше нравоучения, побуждая задуматься о будущем.

Он мечтал, что сын, оставив совсем не почетную и не приносящую большого дохода работу в семейной скобяной лавке, чего-то добьется в жизни - станет писцом, экономом или даже управляющим в хозяйстве аристократов. Но как мог Диокл думать о будущем, если не мог разобраться в своем прошлом, неотступно терзающем его душу? За покровом его каждодневной жизни дремали отголоски великой борьбы, в которой естество его бесконечно проходило через различные циклы возникновения и исчезновения вещей.

Однако и философия мало что ему проясняла, хотя именно с ее помощью юноша надеялся разобраться в истоках столь странного явления, а также понять сам смысл существования человека в мире.

Даже великомудрый Аристотель не давал по-настоящему удовлетворительных ответов на самые главные вопросы. Почему несовершенна наша душа? В чем причина ошибок человека и как научиться не ошибаться? Если верить Аристотелю, сам перводвигатель, начало мира, ошибаться не может - так почему же человек, который исходит из этого начала и связан с ним всю свою жизнь, не обладает абсолютным знанием о вещах?

Почему он постоянно мечется в сомнениях? Неужели никак нельзя сделать так, чтобы поступки его были столь же безупречными, совершенными и не противоречивыми? Человеку всегда чего-то не хватает. Он всегда в поиске и всегда лишен правильного понимания причин событий. Или он просто не там ищет ответы? Однажды в лавку на углу Масличной Улицы, где Диокл торговал железными замками, засовами и задвижками, заглянул буддийский монах, чтобы заказать щеколду для амбара в монастыре. Только лишь раз заглянув в простодушные глаза юноши, он заговорил с ним о перерождении души.

Слова этого человека необычайно потрясли Диокла, и за той непреодолимой стеной загадок и сомнений, что была полем его восприятия мира, впервые забрезжил свет понимания. Юноше уже приходилось прежде встречаться с идеями буддизма. Впервые он столкнулся с ними, копаясь в отцовской библиотеке, когда на глаза ему попался один из свитков Онесикрита, философа-киника, сопровождавшего великого базилевса в его походах. Онесикрит сложил свое учение из тех осколочных представлений о Дхарме, которые удалось почерпнуть из общения с индийскими мудрецами.

Он поучал о том, что все происходящее в жизни человека совершенно нейтрально. Оно не является хорошим и не является дурным, поскольку отношение к любым вещам есть иллюзия человеческого сознания. Освобождение от иллюзий и есть решение главной проблемы ума. Оно позволяет познать мудрость перво-субстанции мира в его основе.

Только в этом случае ум способен правильно видеть настоящее и оберегать человека от ошибок. Потом Диокл встречал нескольких бхикшу на улицах города и говорил с. Но впечатление, которое оказали на него идеи освобождения и площадные проповеди о Повороте Колеса Дхармы, не были достаточно сильными, чтобы открыть перед юношей целостный Путь.

Они лишь отложились до срока в его памяти, не вызвав коренных перемен. Нынешняя же встреча стала решающей в судьбе Диокла. После нескольких бесед с монахом, оказавшимся йоной - главой монашеского собрания Наркадны, он пламенно захотел стать священнослужителем и связать свою дальнейшую жизнь с учением Гаутамы.

Речи Сангхабхадры, как звали настоятеля, открыли юноше глаза на самого. Он понял, что суть освобождения есть не преодоление мира и его условий, но преодоление самого себя - того противоречивого и неуверенного существа, которое плутает в паутине заблуждений, не в силах рассмотреть находящуюся в нем самом истину мира.

Настал день, когда Диокл, вопреки всем увещеваниям и мольбам отца принял обет послушания. Он уже знал, что обрести всецелую - ниродха - истину освобождения, можно лишь войдя во внутренние покои Так Приходящего, то есть вступив в монашескую общину.

И Диокл, вместе с еще пятнадцатью эллинами, поселившимися в храме Нарканда до него, сделался учеником просвещенного учителя Сангхабхадры. Он находился здесь уже почти год, и за это время его понимание собственной жизни сильно изменилось.

Юноша научился чувствовать тонкую пульсацию мира и слышать свое сердце. Образы, манившие и пугавшие его, словно бы растворились, слились с ним, а жизнь вокруг заиграла новыми красками.

Однажды молодой послушник обратился к наставнику с вопросом, который давно его волновал: С самого детства мне очень часто сниться один и тот же сон: Страх его потерять собственный облик оказался так велик, что Яджнядатта лишился рассудка. Ты понимаешь, о чем я говорю? Яджнядатта увидел лик своей первоприроды, но оказался к этому не готов. Поскольку человек не имеет постоянного обличия, он есть вместилище бесконечных образов, проносящихся по вселенной в потоке реки времен.

Он изменялся и будет изменяться, пока не достигнет абсолютного, всеобъемлющего освобождения. И он помнит все свои изменения, ибо сам есть целая вселенная вещей и явлений, сохраняющая их в своих кладовых.

Такова Алая -виджняна- хранилищница человеческого сознания. В ней содержиться память о минувшем и указание на грядущее. Там говориться об огромном роскошном дворце, в который так мечтал попасть Ананда. Этот дворец был вселенной его сознания, но у Ананды не было ключей. И тогда Благословенный сжалился над ним и вручил ему эти ключи. Первый ключ, это шаматха - успокоение. Второй, випашьяна - созерцание. Вот потому, бхикшу, мы так много времени посвящаем практикам самосовершенствования.

Только с их помощью ты узнаешь простор своего неоглядного существа: Это будет познание твоего изначального лика, равновременного возникновению Вселенной Диокл расправил плечи и поднялся с камня.

Сделав несколько шагов по двору, он чуть не натолкнулся на Феогона и сразу же улыбнулся. Феогон был самым молодым послушником в монастыре. Проворный и жизнерадостный подросток с наивными глазами. Больше всего он любил кормить птиц, которые слетались издалека, едва завидев его во дворе. У Феогона всегда был на поясе мешочек с зерном. Еще он выращивал цветы в саду монастыря, хотя их и так было там. Приметив Диокла, подросток тоже улыбнулся: Диокл проследил за движением его руки и увидел, как еще совсем недавно белесые облака оплавились золотом назревшего солнца.

Остатки теней на каменных плитах двора медленно исчезали. Но разве же можно считать себя смертным, если ты и есть это вечно живое изначалие сущего, которое бесконечно порождает из себя образы все новых и новых явлений? Стоял пятый день месяца феритий. Сухой зной еще витал в воздухе городских кварталов, но кое-где уже появилось первое робкое поветрие, возвестившее о близости дождей.

С раннего утра все обитатели Нарканды были вовлечены в торжества по случаю вступления Татхагаты в Махапаринирвану. Согласно уставу буддийских монастырей, центральных культовых событий в жизни общины было всего три, по числу основных этапов земного пути Сидхардха Гаутамы: Каждое из них было приурочено к определенному календарному дню и предполагало обширный комплекс ритуалов.

Диокл с большинством монахов и послушников Нарканды находился во внутреннем дворе храма, где в это время уже начались песнопения и чтения сутр. Сегодня ему, как и посвященным бхикшу, разрешили надеть парадную хлопковую кашаю вместо обычной холщовой.

В центре двора стояли старшие монахи и смотрители залов. Они расположились у большого храмового пруда перед мраморной статуей Благословенного. Согласно традиции, двое монахов поливали изваяние водой с благовониями и лепестками цветов. Эта вода потом по специальным стокам попадала в пруд. Во дворе были и музыканты: Чтец нараспев декламировал Акшаямати Нирдеша сутру, медленно разворачивая полоски с текстом. Обычно сутры для церемоний писались не на свитках, а именно на особых полосках, которые после прочтения сматывали и убирали в кожаный футляр.

Диокл внимательно наблюдал за происходящим, потому что монастырские праздники были для него пока в диковинку. Стоя в последней линии с такими же, как он новообращенными, юноша жадно ловил глазами и ушами каждую деталь торжественного действа. Он видел, как из боковой галереи храма выдвинулась нарядная процессия с дарами. Эти бхикшу, прежде чем приблизиться к статуе, несколько раз обошли вокруг нее по круглой мощеной дорожке, называемой прадакшинапатра.

Только после этого они с поклоном возложили дары к ногам изваяния. Первый чтец закончил читать и отступил в сторону. Его тут же заменил другой, возгласивший еще более напевным голосом "Воззвание к Колоколу": Пусть их слух станет тоньше, и пусть существа достигнут Совершенного слияния всех чувств Он повернулся и увидел маленького тщедушного служку, который состоял при Зале-Хранилищнице Трипитаки.

Послушник повиновался, хотя ему очень хотелось досмотреть церемонию до конца. Служка привел Диокла в Главный Зал и юноша прищурился. После яркого дневного света густой сумрак помещения словно сдавил его. Масляные светильники в углах больше коптили, чем освещали.

Но уже через несколько мгновений послушник приноровился и смог ориентироваться в пространстве. Главным зал считался потому, что в нем, как в большинстве монастырей вихара, помещалась отдельная миниатюрная ступа, выложенная красным песчаником. Она так и называлась "внутренней ступой" и была открыта для посещения лишь избранным монахам.

Диокл окинул взглядом деревянные сводчатые перекрытия под потолком зала. Они все были усыпаны мелким орнаментом, изображавшим якшей, слонов и лошадей. Само помещение рядами колонн делилось на три продольных нефа - один пошире, другие поуже. Юноша знал, что все эти деревянные колонны с пилястрами, а также несущие столбы ежедневно обрабатывались специальными составами для того, чтобы в них не заводились древоеды и муравьи.

Наконец послушник увидел наставника. Тот ходил вдоль рядов бронзовых подставок с курильницами и зажигал в них сандаловые благовония.

Диокл молча ждал, сложив руки перед грудью. Наместник, по-видимому, уже сердится на. Изумрудные его глаза лучились мягким светом. Диокл снова поклонился и покинул зал. Всем обитателям Нарканды было хорошо известно, что в храме находился отдельный павильон, называвшийся Писчей Комнатой. Там трудились лучшие переписчики текстов в городе. Все они были монахами и работали по-преимуществу с сутрами и шастрами Трехканония, а иногда с книгами по истории, астрологии и медицине. Однако в последнее время городская канцелярия перестала справляться со своими обязанностями и обращалась с заказами в монастырь.

Большинство писцов-мирян были взяты в действующие войска по причине усложнившейся внешней обстановки. Теперь сам наместник Индрапрастхи через своих чиновников иногда привлекал храмовых писчиков к составлению копий эдиктов и декретов.

Прежде чем идти в город, Диокл заглянул к себе в келью, чтобы переодеться. Сняв парадное облачение, он надел дорожную кашаю. Потом, сделав несколько глотков воды из кувшина, стоявшего у изголовья его скамьи, юноша поспешил выполнить распоряжение учителя. Писцы передали ему пять свитков, для большего удобства перевязав их широкой тесьмой.

Забрав их, Диокл покинул Нарканду через Задние Ворота. Над головой оглушительно кричали птицы, по обочинам дорог стрекотали цикады. Город Индрапрастха был обширным прямоугольником, вытянутым с востока на запад, хотя вырос он из обычной "пуры" - городского центра малого типа. Они были четко спланированы, компактны и обносились мощными крепостными стенами. Цитадель Индрапрастхи имела множество малых сторожевых башен и четыре больших, надвратных, которые назывались "гопурам" или Коровьи Ворота.

Как и положено, у внутренних ворот разбивались все городские базары и рынки. Там бесперебойно кипела торговля. Планировка города соответствовала нормативному документу "Шильпа-шастры", определявшему не только схему расположения строений, но и их пропорции. Главные административные здания находились в центре.

Второй линией шли дома вайшиев, купцов. Третьей - ремесленные кварталы. Здесь поместились отдельные улицы гончаров, ткачей, сапожников и ювелиров.

Гайд по профессиям в Дреноре

Беднота обитала на самых окраинах. Дома греческого и индийского типа нередко соседствовали друг с другом и даже могли иметь общий двор. Эллины позаимствовали у своих соседей особенность делать водопровод на втором этаже, чтобы в условиях жаркого климата иметь постоянный доступ к воде. В остальном же индийские дома отличали маленькие оконца, более похожие на дыры, и толстые стены, греческие - окна с большим проемом.

Диокл шел, разглядывая людей по сторонам. Он понимал, что такое поведение не красит будущего монаха, но ничего не мог с собой поделать. Иногда к нему подкатывало чувство, что он уже совсем отвык от шума улиц, беспорядочной людской речи и цокота лошадиных копыт, проносящих вдоль мостовых двухколесные повозки -тонги и греческие квадриги.

Юноша видел нагие, совсем черные спины шудров, метельщиков улиц, которые словно никогда и не распрямлялись. Видел уличных музыкантов с флейтами и бубнами, похожих то ли на бактров, то ли на согдийцев. Видел усталых землекопов, возвращавшихся с работ под надзором своего старосты - пузатого бородача в грязной экзомиде, повесившего на шею хлыст с длинной рукоятью.

В душе послушника невольно шевельнулась жалость: И все же, никто из них никогда не стремится обратить свой взор к горизонту истинной свободы, в которой нет границ между вещами и людьми Обойдя скотный двор и житницы с зерном, Диокл свернул к городской площади, но здесь вынужден был остановиться. Густой людской поток, женские причитания и надрывные стоны превратились в сплошную стену хаоса, которая вдруг выросла перед юношей, заставив его растеряться и совершенно позабыть о том, куда он идет.

Послушник попытался протиснуться сквозь толпу, чтобы понять, что происходит. Между тем несколько гоплитов в пыльных походных плащах уже оттесняли в сторону народ, угрожая копьями и длинными фракийскими мечами-махайрами. Вдруг все стало ясно. Некоторые из них были беспорядочно погружены на телеги, кого-то с ворчанием и руганью солдаты тащили на носилках. Умиротворение и душевный покой, заполнявшие сердце юноши еще мгновение назад, исчезли как дым. Он никогда не видел столько изувеченных людей.

Тела многих из них были иссечены глубокими разрезами, которые не могли скрыть кое-как намотанные поверх тряпицы и лоскуты, густо пропитавшиеся кровью. Плешивый сухопарый грек в желтом гиматии с замасленными складками что-то бормотал себе под нос. Косо глянув на послушника, он покачал головой: Они прорвали заслоны Милона и теперь грабят наши селения. В голосе говорившего вдруг пробудилась необузданная злость: Если царь не остановит их на подступах к Гандхаре, всем нам придется худо.

Эти звери не пощадят ни женщин, ни детей. Диокл ощутил сильное волнение. Потом он увидел подводы, на которых везли самых тяжелых: Тошнота подкатила к горлу. Юноша отвернулся и стал боком пробираться через ряды наблюдающих, торопясь попасть в чиновничий корпус.

Ему уже доводилось слышать о том, что происходило на северной и западной границах. Эти вести приносили с собой прихожане, посещавшие Нарканду, а иногда и сами монахи узнавали какие-то новости, выбираясь по делам в город. Несмотря на разные дурные известия и слухи, до последнего времени паники в городе не.

Однако теперь, похоже, все могло перемениться. Несколько племен саков тиграхауда - народов скифского корня в Забульской долине - объединились под верховенством царя Меуса. Они быстро стали грозной силой, и их удар скоро довелось испытать на себе дальним рубежам царства Гермея. В прошлом году варвары взяли Таксилу и подступали к Гандхаре. Потом как будто наступил мир и Меус получил щедрые подарки.

Но беспокойство по-прежнему витало в воздухе, страна застыла в напряженном ожидании. На границу постоянно отправлялись новые отряды, так что мужское население в городах сильно поубавилось.

С той поры было уже много стычек, а вот теперь, похоже, скифы начали наступать, невзирая ни на какие соглашения. Вербовщики повсюду искали новобранцев, способных служить под знаменами базилевса. Диокл даже слышал, что они не гнушались ловить неосторожных монахов и опаивать в харчевнях еще зеленую молодежь, заставляя ставить подписи в списках набора.

Угроза нашествия скифов была слишком велика: Диокл, как и все греческие юноши, достигшие совершеннолетия, успел пройти годичное обучение в военном лагере. Там он принес присягу царю Гермею. Диокла учили действовать длинным копьем - сариссой в сомкнутом строю, обращаться с косым мечом - кописом в условиях ближнего боя, совершать большие переходы в тяжелых доспехах, а также копать рвы и возводить укрепления. Через год он вернулся к обычной жизни, тогда как большинство его ровесников пополнили пограничные отряды.

Теперь этим отрядам платилось хорошее жалованье. И все же, Диокл имел о войне очень смутное и отстраненное представление. Конечно, он много слышал в семье рассказов о подвигах и мужестве своих предков, но воспринимал их как должное, как что-то, само собой разумеющееся. Военное дело никогда не прельщало его, но он гордился своим родом.

Сегодня же что-то в нем сразу и сильно переменилось. Увиденное на площади нарушило какое-то теплое благополучие в его душе, сделало уязвимым его внутренний дом. А ведь он был не только отпрыском военной семьи, но и послушником Будды, пусть еще не принявшим полных обетов, не получившим духовного имени и не введенным в монашеское призвание.

Он был частью сангхи - общины приверженцев Срединному Пути; тех, для кого события бренного мира должны восприниматься, как пустые и бессодержательные, не относящиеся к собственной природе человека. Выходит, он проявил свою слабость? Выходит, дух его все еще не знает покоя и незыблемой вселенской гармонии, о которой так много говорят священные тексты?

А это значит, что он не достоин воплощать собой чистоту Благословенного Закона Юноша столь сильно погрузился в смятение и внутреннюю борьбу, что не заметил, как вошел в административный квартал. Он понял это, только когда вокруг него в большом количестве выросли высокие каменные столбы. Эти мемориальные "стамбхи" сохранились от эпохи Маурьев. Когда-то на них наносили хвалебные надписи богам и распоряжения правителей. За галереей столбов Диокл узнал здание Городского Управления, где восседал наместник Индрапрастхи.

Здание стояло на высоком стилобате и традиционно было поделено на три крыла, густо обнесенные колоннами коринфского стиля. Все колонны, при ближайшем рассмотрении, оказались обвиты золотыми виноградными лозами и серебряными фигурками птиц. У входа в центральное помещение Диокл увидел двух рослых воинов в блестящих доспехах. Их шлемы с вытянутым наголовьем и широкими нащечниками украшались гребнями из конского волоса.

Тела прятались в фигурные бронзовые панцири-тораксы, а круглые щиты-асписы висели на предплечьях. В руках воины держали чуть более короткие, чем у фалангитов, копья с двусторонними наконечниками. Его маленькие глазки на круглом щербатом лице сразу оживились. Может быть, ты спрятал кинжал в своей монашеской одежде или свитках, а теперь пришел отправить нашего благодетеля в хозяйство Харона? Если ты пришел от него, мы не станем чинить тебе препятствий. А взять с него все равно нечего. Так как говорить с ним больше никто не хотел, Диокл получил возможность пройти в помещение.

Он сделал это без промедления, опасаясь, что настроение воинов снова может измениться. Внутри центрального здания Городской Управы оказалось почти так же светло, как и на улице. Множество светильников в высоких подставках на полу и факелов на стенах озарили юноше широкий коридор, устланный коврами с вышитым орнаментом. За коридором пол стал мозаичным и Диокл узнал в разноцветных рисунках сюжеты Троянской войны и подвигов Геракла.

Это был основной зал с колоннадой, лепными украшениями на потолке и глубокими нишами в стенах. Диокл на всякий случай снял свои сандалии, и, отодвинув их с прохода, дальше пошел босиком. Мимо него прошмыгнул человек в белоснежном хитоне с пурпурной окантовкой, держа в обеих руках продолговатый лекиф. Юноша окликнул его, но человек даже не обернулся. Догадавшись, что это виночерпий, послушник пошел за ним и вскоре увидел наместника.

Тот возлежал за длинным столом, на котором среди беспорядочно разбросанных папирусов и принадлежностей для письма стояло массивное блюдо с дымящейся жареной куропаткой. На столе выделялось несколько фигурных кубков и одна широкая чаша. Чуть позади ложа наместника Диокл увидел изваяния Артемиды и Гелиоса, ярко выделявшиеся на фоне темной задрапированной портьеры. Волосы наместника уже начали седеть на висках, а лоб пересекали глубокие морщины.

Наброшенная поверх его туники хламида с золотым подбоем была скреплена на правом плече изящной застежкой-фибулой. На обеих руках поблескивали перстни с драгоценными камнями. За спиной юноши уже вырос слуга, протягивая руку. Он уже повернулся, чтобы уйти, но ноги его вдруг сами остановились и юноша замер. Он понимал, что делает что-то непозволительное.

Вопреки ожиданию, ни гнева, ни наказания не последовало. Стангарий одним глотком осушил чашу, и лицо его стало безжизненным.

Ее легко перерубить одним взмахом меча, - наместник встал со своего ложа и подошел к статуям богов. Владыка был в театре на представлении "Евридики". Когда он вышел для чествования народом и на его голову собирались возложить золотой венец, этот венец внезапно развалился на три части Наместник притих, но потом вдруг бросил на послушника почти свирепый взгляд. Диокл быстро поклонился и поспешил уйти. До монастыря он добирался скорее бегом, чем шагом.

Расталкивая торговцев питьевой водой, сладостями и рыбой, едва не попав под колеса большой телеги, запряженной волами, и выслушав себе в след целую порцию отборных ругательств. За воротами Нарканды юноша отдышался и замедлил шаг. Торжества уже закончились, в храме было совсем тихо.

Диокл знал, что ему крайне важно сейчас видеть наставника. Поэтому он прямиком прошел к келье Сангхабхадры и попросил разрешения его принять. Наставник сидел на плетеной циновке, не подавая никаких признаков жизни. Он был так же недвижим, как любая из каменных статуй монастыря.

В келье веяло какой-то бездонной тишиной. Санхабхадра открыл глаза, но ничего не сказал. Юноша хотел сказать что-то еще, однако наставник его оборвал. Мне казалось, я обрел понимание истины и вступил в след Татхагаты, но одного только колебания этого мира оказалось достаточно, чтобы повергнуть меня в пыль сомнений.

Я потерялся в многоголосице своих чувств. Какова судьба мира и человека? Наставник указал ученику на стопку скрученных циновок в углу. Диокл понял этот немой призыв. Он взял одну из циновок, разложил ее и сел напротив учителя. Диокл сел в правильную позу.

Он выпрямил спину и сосредоточил внизу живота свое дыхание. Внимание его постепенно собиралось внутри тела. Если вначале он еще ощущал присутствие в помещении наставника и его незримое воздействие, то вскоре забыл и про келью, и про наставника, и про самого. Он стал совершенно прозрачен. Мягкие потоки энергии струились через все пространство, то сходясь в одну большую реку, то разделяясь многочисленными ручьями.

Непрерывное движение разрасталось, хотя уже давно пропала всякая возможность отследить его исток и направление. Волны причудливо перемешивались друг с другом, слипаясь и отталкиваясь неисчислимое количество.

В какой-то момент Диокл начал разбирать их очертания и оттенки, угадывать фигуры и объемы. Он пригляделся еще сильнее: Непроясненность их исходила из постоянного движения и изменения. Но юноше все же показалось, что он видит людей, лошадей, зыбучие желтые пески, цветущие зеленые горы со струящимися с них водопадами. Слышит гул речей, лязг и звон железа, свист ветра Внезапно сильный внутренний толчок заставил Диокла раскрыть.

Он медленно приходил в себя, а наставник смотрел на него с заботливой, почти отеческой улыбкой. Их облик был не такой, как у. Они говорили на незнакомом языке Я видел горы и города, которых нет в нашей земле. Эти изменения исходят из самого сердца мирового порядка, и они коснутся каждого, поскольку все мы - часть единого мира, его плоть, кровь и дыхание.

Сангхабхадра умолк и ободряюще улыбнулся: Тебе нужно восстановить силы и привести свой ум в равновесие. У тебя был сегодня непростой день. Диокл с благодарностью поклонился. Он свернул циновку и простился с учителем.

Transmog Sets and Weapons from Garrison Buildings

Но только выйдя в коридор, он понял, что почти не владеет своим телом. Руки и ноги сильно отяжелели, а спина болезненно ныла.

С огромным трудом юноша добрел до своей кельи. Упав на скамью, он тут же заснул. Здесь, где седая от палящего солнца степь внезапно вздыбливалась утесами гор, Скирт всегда ощущал непонятную тревогу и волнение.

Казалось, что-то безвозвратное скрывается там, за горами, и что-то непостижимое таится в необъятной степи, в ее горячем ветре, несущем вырванные стебли ковыля. Сойдя с коня, Скирт повел его в поводу. Крупный гнедой конь с черной гривой потряхивал головой, тяжело фыркая после долгой скачки. Теперь он не знал, когда сможет вот так еще, беспечно и нетревожимо идти босиком по горячей земле. Вчера Скирт прошел посвящение. Отныне на нем, как на взрослом, лежала ответственность за жизнь всего племени.

Уже сегодня он должен был вместе еще с пятерыми своими соплеменниками отправиться на торг у горной заставы. Над головой трепетал на ветке ивы листок, тревожно и сиротливо. Скирт усмехнулся, подмигнув дереву, как старому знакомому. Тут, в небольшой роще, где неторопливо журчала небольшая речка, каждый стебель, каждая ложбинка были ему родными Скирт нагнулся к белесой траве, сорвал пучок, поднес к лицу, впитывая в себя запахи степи.

Где-то позади него медленно ползла телега с товаром, который собиралось представить на торг его племя. Там были самые разные изделия из кожи - седла, ножны, чехлы, одежда, одеяла. Имелись и редкие медные поделки, какими могли похвастаться немногие умельцы: Поправив лук в резном горите у седла, Скирт легко вскочил на спину коню и помчался искать телегу.

Его встретили молчаливым приветствием. Варох, Ман, Колочай и Раснабаг двигались верхами рядом с телегой, а на вожжах сидел пожилой Заранта. Варох был одного возраста со Скиртом и вместе с ним проходил посвящение. Остальные - чуть постарше, но тоже еще молодые, разве что Раснабаг уже преодолел второй десяток весен. А то бы, чем ехать на торг за телегой, прошел бы горными тропами с отрядом и взял сам, что приглянулось! Не много ума надо, чтобы убить врага.

Сделать врага другом - вот на это ум нужен. Большие колеса телеги с толстыми спицами поскрипывали на утоптанной дороге, взбирающейся в горы. Вскоре всадники увидели и бревенчатые ворота, распахнутые створки которых сейчас подпирали круглые валуны. Возле них суетилась стража в льняных рубахах, обшитых кожаными пластинами, осматривая все провозимые товары.

Много нынче народу собиралось на торг. Наскоро оглядев приезжих скитов, угрюмый воин со шрамом на переносице махнул рукой, разрешая проезд. Сразу за воротами горы расступались, открывая вид на долину, в которой размещался городок. Влезая уступами на скалы, он окружал центральную площадь, расположенную на дне долины и служившую торгом.

Здесь же, тремя ярусами поднимаясь над землей, располагался дом начальника заставы с несколькими складскими пристроями. По дальнему краю долины, рассекая горный массив сверху донизу, бурлила узкая и холодная река, снабжавшая город водой. Сбегая с вершин, она мчалась в бурунах и водоворотах, постепенно умеряя свой бег, чтобы достичь дома наместника спокойным ровным потоком. Скирт бывал тут раньше, но вид города, взбирающегося по скалам к небу, не произвел на него сейчас того впечатления, какое он запомнил по своему детству.

Юношу больше волновал рынок. Заняв место среди своих сородичей, Заранта отпустил молодых пройтись по торгу, поискать что-нибудь, что они повезут обратно в кочевье. Рядом с ним остался для помощи и присмотра только Раснабаг.

Остальные с живостью и нетерпением разбрелись в разные концы. Влюбленный пламенной страстью в соседскую дочь, Варох тайком от приятелей пошел приглядеть какой-нибудь подарок возлюбленной. Ман и Колочай двинулись в ряды сладостей, а наслышанный об удивительных изделиях местных оружейников Скирт, стал разыскивать оружейную лавку.

Оружие продавали в отдельных парусиновых палатках, находящихся под усиленной охраной. И внутри, и снаружи такой лавки неусыпно сторожил воин с копьем, пристально следивший за всеми входящими. Стараясь не обращать внимания на охранников, Скирт вошел в палатку - и растерялся от обилия смертоносных изделий, смотревших на него со всех сторон. На цветастом ковре справа были разложены мечи - лучшие произведения местных мастеров, славящихся в разных краях.

Подойдя ближе, Скирт выбрал клинок по руке и под одобрительным взглядом хозяина стал примериваться к его весу. Поднеся меч к самым глазам, Скирт внимательно изучил узоры на его поверхности. Клинок был легким и острым, и, наверное, несколько телег, вроде той, что привезли его сородичи, надо было отдать, чтобы стать его обладателем.

Он имел двойную закалку и был отполирован, как зеркало, а резная рукоять заканчивалась головой ястреба с выразительными глазами.

Вздохнув, Скирт положил меч на место и вышел из палатки торговца. Оглянулся и понял, что звали не его - Варох оказался в окружении троих местных, затравленно озираясь в поисках поддержки.

Скирт поспешил к нему на помощь. Брызгая слюной в лицо Вароху, он косился на двух своих спутников. Да всей твоей степи не хватит, чтобы расплатиться за этот платок, к которому ты протягиваешь руки! А что, у тебя товар и посмотреть нельзя? Может, хлам это все, а не товар? Да я вожу лучшие шелка и сукно со всего света!

Твоя никчемная жизнь не стоит и десятой части того платка, что ты держал в руках! Оставив товар на Раснабага, он подошел к спорщикам. Толпа собиралась с обеих сторон.

На торг сегодня съехалось немало скитов, но куда больше было соплеменников торговца из городка в долине и его округи. Крики становились все громче, когда, расталкивая готовых сцепиться спорщиков, к лавке приблизился глава заставы, седовласый Милон, в сопровождении нескольких воинов с окованными медью щитами. Продолговатое его лицо с тяжелыми веками и крупным, ноздреватым носом, выглядело суровым.

И оплаты убытков. Какие убытки тебе оплачивать надо? Не поймали бы - ушел бы с платком, и поминай как звали. А почтенного Фалеса проводите ко мне в дом, пусть оценит убытки. Фалес, видимо, было имя купца, учинившего ссору. Наместник явно принял сторону соотечественника, и справедливости тут ждать не приходилось. В самом деле, что ему какие-то "грязные скифы"!

Наверняка купец щедро одаривал его подношениями каждый месяц Или мы не люди? А сейчас - все ко мне на двор. Там я приму решение. Заранта уныло побрел вслед за телегой, которую теперь вели двое воинов наместника. В самое горячее время их уводили с торга, и теперь было неизвестно, когда удастся продать привезенное. Да и останется ли оно вообще, или все заберет наместник как выкуп за Вароха? Раснабаг, Колочай и Ман подошли к Скирту. Тот поглядел на солнце. Кто его знает, как там обернется. А силы нам, чую, еще пригодятся.

Перекусив здесь же, на рынке, лепешками и фруктами, скиты вернулись к дому наместника. Вскоре из ворот выскочил Заранта, огляделся - и опрометью побежал к. Скажите, если хочет спасти Вароха, пусть берет побольше молодцов и мчится на заставу. Раснабаг кинулся к лошадям, Скирт задержался. Пообедал вместе с купцом и еще каким-то гостем, видать, из столицы или из большого города. А потом вдруг вышел к нам и вынес свой приговор - Вароха как вора приговорить к отрубанию руки.

Но что бы там ни было, а спасти Вароха теперь можно, только поторопившись. Казнить будут завтра на рассвете. Как четыре серых вихря, неслись скиты обратно по горной дороге. Гулко стучало эхо копыт, утихнув лишь тогда, когда остались позади бурые склоны гор и распростерлось вокруг море пахучих трав.

Не сбавляя хода, всадники спешили достигнуть стана князя Моги. Прямо посреди степи, где волны ковыля темнели, прижимаясь к излучине реки, проглянула рощица.

Вскоре из-за ворса нечастых деревьев уверенно выросли шапки шатров. Стан разлился густым потоком войлочных палаток, коновязей, штандартов со звериными головами, кибиток, людей и лошадей.

Их было так много, что казалось, будто река обмелела от такого изобилия. В центре становья, на утоптанной полянке, высился большой шатер, оплетенный золотой вязью. Он принадлежал великому аргару Моге, или Меусу, как называли его на свой лад соседи-греки. Власть этого могучего вождя племени Арсов недавно признали все сакские племена до Яксарта, в том числе и племя Скирта. Некогда Мога успел повоевать под началом эллинов, прославился в ряде схваток и на юге, и на западе, и на востоке.

О нем ходили слухи как о великом полководце, не знающем себе равных. Войлочные повозки тянулись по всей окружности стана, оберегая его от внезапной угрозы, подобно стенам города. До юношей донеслись голоса, ржание лошадей, шум, скрипы - все звуки, обычные для большого поселения.

В воздухе витал запах бараньего мяса, которое жарили в бронзовых котлах на поддонах, и теплого кобыльего молока. Навстречу Скирту и его спутникам выехали двое дозорных в легком вооружении. Их короткие синие безрукавки и черные башлыки словно пузырились медными бляхами, нашитыми на ткань, за плечами качались небольшие щиты с умбонами в виде рыб.

Оружием дозорникам служили короткие копья, равно пригодные для метания и ближнего боя, хищно изогнутые луки-друны и стрелы в раздвоенных колчанах-горитах у седельной луки. Нашему брату грозит позорная казнь у яванов! Дозорники удивленно зашептались, потом оглядели всадников, остановившихся у разрыва в стене кибиток, после чего махнули им рукой, позволяя проехать к шатрам.

Возле златотканного шатра князя их придержали другие воины и снова коротко расспросили. Наконец, юноши спешились и смогли вступить в палатку вождя, отодвинув полог из барсовых шкур. Приветствуя великого аргара, они опустились на пятки. Мога, коренастый золотогривый человек с крепкой шеей, коротко подстриженной бородой, окаймлявшей загорелое лицо, и глубокой грудью, обтянутой кафтаном-чапаком, как раз поднимал чашу за здоровье гостей.

В шатре его сидели вокруг очажной ямы человек десять - патаки, вожди соседних племен, и ближайшие соратники. Они дружно ответили на приветствие. Заметив вошедших, Мога сомкнул выгоревшие брови, цепким взором кречета окинув их. Шелковый, отороченный бисером плащ, лежащий на его крепких плечах, походил на тяжелые крылья. А юного Вароха, когда он разглядывал шелка, схватили и обвинили в краже, хотя он ничего не взял! Голову супруги Собадака украшал серебряный калаф - кокошник с закрытым верхом и затылочной частью, позвякивавший прикрепленными к налобному обручу золотыми подвесками.

Длинный плащ из фетра был густо оторочен соболем и из-под него проглядывало алое платье с облегающим лифом. Атай никогда еще не видел такого количества украшений, надетых на одного человека. Бусы, кольца и браслеты создавали целую гамму цветовых лучей. Несколько служанок, словно пчелы вокруг улья, заботливо вились вокруг своей хозяйки, потакая всем ее прихотям.

Они вертели в руках железными зеркалами на длинных ручках, бальзамариями и пиксидами - коробочками для белил и румян. Атаю даже показалось, что все это душистое благоухание, в таком обилии исходящее от княжны, растеклось, будто озеро, по всей равнине.

Он где-то слышал, что знатные женщины помимо всяких благовоний втирают в тело смеси, составленные из измельченного кедра, вымоченного и взбитого в воде. Тем временем, завершив ритуал жертвоприношений и возложения даров, жрецы скрылись в толпе, а княжеские слуги сгрузили с повозок еще несколько винных сосудов - это были электровые килики с ручками в форме борющихся кабанов. Откупорив их, они стали обносить общинников ячменным вином, до краев разлитым в высокие деревянные чаши, обшитые серебром.

Поднявшись со своего ложа, князь обратился к собравшимся: В этот день и зрелые мужи, и юноши могут блеснуть своими талантами во имя славы родного племени. Всех победителей в состязаниях я щедро одарю, чтобы никто в степи не говорил, что князь Собадак не ценит добрых удальцов.

Начнем же праздник, братья! Будем есть, пить и веселиться, пока смельчаки радуют нас своей удалью! Переливы флейт и наигрыши лютни бойко вторили его словам. Первым состязанием было испытание силы. На ристалище сошлись в парах могучие борцы. Атай мог бы попытать здесь счастья, да только хорошо понимал, что сладить с многоопытными дружинниками, обученными всяким премудростям боевой науки, ему вряд ли по плечу.

Потому он лишь равнодушно наблюдал за тем, как возятся среди травы кряжистые молодцы, терпеливо дожидаясь конных скачек. Под смех и подзадоривание зрителей, борцы старались опрокинуть своих противников подхватом или подсечкой, цепляли за плечи, норовили сдавить в крепкий захват. Некоторые, к вящему удовольствию толпы, уже кубарем полетели на землю.

Неуклюжий как медведь, а хватка будь здоров! Побежденные с позором покидали ристалище. Некоторым из них, вывихнувшим сустав или растянувшим связку, теперь нужна была помощь знахарей. Князь пристально наблюдал за борцами, выбирая достойнейшего - именно от его слова зависело, кого признают победителем. Жрецы, собравшись возле князя, иногда совещались с ним, отмечая успехи состязающихся, но для всех зрителей уже было ясно, что победа достанется Одрию, сыну Арпоксая.

Это был дюжий детина, твердый как кремень, но при этом верткий, как угорь. Соперников, стоящих на ногах, у Одрия не осталось, и князь уже поднялся со своего места, чтобы вручить победителю приз - княжеский акинак в изукрашенных янтарем ножнах - но замешкался, увидев еще одного участника.

Как и всегда на южном склоне Парнаса, ветер был особенно сырым и промозглым.

Wrynn's Arcanist

Оршич, поеживаясь, провожал взглядом запахнувшихся в бордовые хламиды людей, которые понуро спускались вниз по храмовым ступеням. Несмотря на то, что именно здесь светосным Фебом был когда-то повергнут кровожадный Пифон, силы солнечных лучей явно не хватало, чтобы разогреть каменистую землю, рощи и святилище, заново отстроенное амфиктионами на месте сгоревших построек Агамеда и Трофония.

Сильные ветры, приносимые с моря, трепали серебристые кроны лавров, заставляя их дрожать, гнали пыль по дорожкам аллей и гудели, забиваясь в проемы колоннад.

Говорили, что это духи-пифоны мстят людям за то, что те присвоили оракул Матери-Геи. И только мелодичные голоса журчащих источников, рассыпанных у всего подножия склона, радовали душу напевами речных нимф.

Иерофант Феопомп скоро сам показался у западного фронтона, подпираемого антами, под львиномордыми апотропеями которого выделялась знаменитая надпись "Познай самого себя".

Лицо его выглядело немного утомленным - морщины стали глубже, нижняя губа с жидкой бородкой, будто приклеенной к ней, бессильно отвисла. Феопомп замер, как немая статуя и полы экзомиды с алым подбоем трепетали и хлопали на ветру, открывая взгляду худые щиколотки иерофанта, затянутые ремнями золоченых сандалий.

Посланцы от Писандра и Антифонта, - проронил Феопомп. Оршич поднял на учителя вопрошающие. Смогут ли удержать Град Паллады. С Декелеи на них идет Агис с отборным войском. Оршич задумчиво посмотрел вдаль - туда, где свинцовая полоска бурного моря проглядывала в прорехах высоких кипарисов. Повисла глубокая тишина, которую вновь нарушил голос учителя.

Перед ним вновь промелькнули картины Рыжей Степи, напористых вод Борустена, родимых кочевий. Конечно же, во всем был виноват Собадак. Он с измальства унижал его и обделял во всем, а как вырос и встал во главу племени, так и вовсе ополчился на брата. И пришлось Оршичу, еще почти несмышленому юнцу, скитаться по всему белому свету, набираясь ума и опыта жизни у иноземцев. Он побывал в земле тессалийских тиранов, у спесивых беотян, на Эвбее. Мыкался на поденных работах, получая только пинки и затрещины.

Потом подался в цветущий город Паллады, где судьба впервые улыбнулась. Его единоплеменник Бунак, уже пообтесавшийся среди эллинов, набирал отряд из самых отчаянных сколотских молодцов. Тут жизнь княжича резко переменилась. Их было ровно триста всадников, которым экклесия платила деньги и проставляла харчи за поддержание порядка на площадях и рынках. Вот где можно было почувствовать себя настоящим хозяином положения! Длинным кнутом на костяной рукояти он мог вволю стегать не только воришек, бродяг и попрошаек, но и всех этих вездесущих философов, заводящих своей болтовней толпу, словно старухи на торге.

Но, видно, на роду было написано Оршичу сполна изведать груз тяжб и страданий. Подвыпивший щеголь, задиравший прохожих и отведавший его крепкого бича, оказался пасынком Никия. Стратег, прознав про обиду, нанесенную грязным варваром, сумел умаслить архонтов, и те завели дело о побоях.

На Оршича надели цепи и продали как невольника на рынке в Мегаре. Казалось, это был конец. Но княжичу вновь повезло. Крепкого и выносливого раба купили для храмового эргастерия дельфийские неокоры. Так Оршич попал в руки известного ваятеля и начальника каменотесов Диэя.

Это был суровый, но благородный властелин камня, сотворивший для опистодома храма легендарные статуи Двух Мойр и Зевса-Мойрагета. С подмастерьями и рабами-помощниками он порой обходился строго, но никогда не поднимал на них руку даже в моменты сильного гнева. Диэй был великаном с сердцем ребенка, который целиком находился в плену у Муз и мог неутомимо говорить о важности Лучезарного Начала, преображающего энтелехию человека магическим пламенем творчества.

Если верить его словам, то и сам человек был лишь плектрой, с помощью которой Феб извлекал мелодию гармонии в мире. В эргастерии Диэя нового невольника случайно увидел иерофант Феопомп, застав его за обтеской балки из паросского мрамора. Одного взгляда для предстоятеля оказалось достаточно, чтобы узреть таящийся в лохматом и озлобленном дикаре необычайный дар.

Так, по-крайней мере, Оршич понял. Феопомп в тот же день забрал сколота служкой в святилище, препоручив ему следить за лампионами в пронаосе и чистить жертвенник Посейдона. Дельфийский храм был темным и загадочным местом, под сводами которого свершались разные чудеса. Оршич не раз видел людей, которые входили в адитон и никогда не возвращались обратно, или же наоборот - сталкивался с незнакомцами, которые обнаруживались в святилище самым необъяснимым образом.

С замиранием сердца он встречал у источников пифий с белыми как воск лицами, похожими на маски, сквозь щели глаз которых струился свет. Даже животные, жившие при храме и принадлежащие Аполлону Дельфинию, были необычными.

Это были ягненок с двумя головами и пятиногая собака. От профетов-толкователей Оршич слышал, что существа эти умеют разговаривать человеческими голосами. Во время теоксений и мусийских агонов их выводили из святилища и неокоры подносили им особые дары: По ночам же Оршич слышал плеск нимф в водоемах и раскатистый смех сатиров.

Кипарисы и лавры начинали светиться в темноте и звенеть, точно золото или серебро, а резной треножник у Гринийского Фриза прилетали охранять от посторонних огромные орлы. Но самым важным, что изменило внутренний мир Оршича и запомнилось ему на всю жизнь, были слова Феопомпа, сказанные им как-то на закате, когда они остались в пронаосе одни. Это звезда Аполлона Алея-Скитальца, знак непростой судьбы, который призван через тернии испытаний вознести тебя к прозрению и душевной мощи.

Пневма твоя чиста и обильна, в сердце твоем сокрыта Алая Роза. Если сумеешь возмужать в духе, лепестки ее раскроются. Оршич взволнованно захлопал глазами. Восхождение к сокровищнице истины, которая уже пребывала в мире прежде всех семян вещей. В нашем адитоне - у мраморного Омфала с двумя орлами - висят две медные таблицы, на которых изложено учение о Светозарности. Но только помни, что подлинное знание дремлет в самом твоем сердце. С этого дня предстоятель начал объяснять Оршичу разные тонкости в понимании божественных начал и учить его способам уравновешивания духа и тела.

Однажды он сообщил, что исполнить волю провидения и сполна раскрыть свое жизненное предначертание Оршич сможет, если целиком посвятит себя Лучезарному Солнцебогу.

Феопомп внимательно посмотрел сколоту прямо в глаза и понизил голос. Род Олимпийцев не самый древний среди богов. Оршич даже опешил от такой вести. Когда-то они и другие боги, которых называют Темными, потому что смертному не положено знать и произносить их имена, сотворили у самой Земной Оси чарующую страну Даария. Позже ее населили Герои или Наследники Богов, с которыми нам, эллинам, не дано состязаться ни в чистоте крови, ни в способностях.

Сила и мудрость их не подвластны нашему разумению и мы можем лишь внимать отголоскам их необъятных знаний. Первое святилище Света, появившееся здесь, на горе, было сделано из воска и перьев. Его принесли нам птицы из Даарии. Оршич ни на миг не поколебался: Тебя ждет несколько обрядов посвящения, первым из которых будет Воспитание Огнем. В ту же ночь иерофант, экзарх - песнопевец и два дадуха - факелоносца повели Оршича к Кастальскому Источнику.

Густой сумрак сковывал пространство, и только бледная луна слабо освещала тропинку среди высокой травы, бегущую вниз по склону. Иногда из темноты выплывали контуры каких-то мраморных статуй и высокие платаны. Когда журчание вод стало совсем близким, дадухи запалили факелы. Оршич увидел небольшую полянку, прилегающую к скале с квадратными рублеными нишами. Перед ней располагался базальтовый постамент с бронзовым треножником и решеткой для жертвенных дров. Оршич взволнованно наблюдал за всеми приготовлениями.

Пока дадухи разжигали жертвенник, экзарх затянул протяжный напев слегка подрагивающим голосом: Ты же, о, с луком серебряным царь, Аполлон дальнострельный, То поднимался на Кинф, каменисто суровую гору, То принимался блуждать, острова и людей посещая. Много, владыка, имеешь ты храмов и рощ многодревных; Любы вершины тебе, уходящие в небо громады гор высочайших и реки, теченье стремящие в море Ее можно остановить и задержать на поверхности тела, но для того, кто хочет воскресить в себе чудесные эпифании Маниэя, нужно научиться входить в нее изнутри и преображать ее исток.

Оршич отер пот, каплями выступивший на висках. Когда большинство жертвенных дров догорело, дадухи стали железными прутьями перемешивать угли и заполнять ими длинный ритон в форме бычьего рога.

Посвящаемому велели обнажить торс и лечь на землю головой к треножнику, соединив ноги и раскинув в стороны руки, чтобы получился крест. Тогда огонь не причинит тебе вреда. Оршич, собравшись с духом, лег на сырую землю, пахнущую напитавшимися росой травами, и принял позу, которую от него требовали. Жрецы приблизились к посвящаемому и принялись обсыпать его грудь и живот горячими углями.

Оршич начал дышать глубоко и ровно, как его учили. Мысленно он старался соединиться с огнем в одно целое, хотя сначала зубы его непроизвольно сжались, а пальцы вцепились в землю мертвой хваткой. Но сколот сумел прогнать напряжение и совладать со жгучей болью. Тело отпало от него, ум растекся, как река и в глубоком покое ночи ему слышалось лишь колыхание платанов и неспешный бег священного ручья Наутро Феопомп подвел Оршича к высокой золотой чаше с водой, стоявшей в опистодоме.

Это для тебя хороший знак. Тебя еще ждут впереди несколько испытаний. Когда ты пройдешь их все, я надену тебе на шею посвятительный амулет из электра с изображением двух лебедей, несущих колесо. Высшим умением на пути Лучезарного Света извечно считалась способность обращаться в лебедя. Однако это искусство утрачено несколько столетий тому. Он чувствует перья и пух, которыми покрывается его тело, он может управлять крыльями, которые вырастают из его рук.

Он царствует над всем безопорным пространством земли, переносясь над морями и странами на расстояние многих сотен стадий. Умение это называется Даром Небесного Парения.

Смертный, владеющий им, становится равным богам. Оршич выглядел слегка огорченным. Феопомпу захотелось приободрить. Наше умение позволяет нам наблюдать все события и изменения мира столь же легко, как если бы они помещались на нашей ладони. Проникая в самые удаленные уголки света, мы видим Богов и Героев, мудрецов и простых смертных, сумевших подняться на вершину духа. И мы знаем, что один из таких смертных достиг юдоли Богов и обрел Дар Небесного Парения.

Феопомп немного помолчал, прежде чем ответить. Изумлению Оршича, казалось, не было предела. Предвечные оделили его своей мудростью и показали исток Первозданного Мира.

За это он будет хранителем Врат вечно. Больше предстоятель не произнес ни слова, а Оршич рассеянным взглядом скользил по капителям колонн, занавесям и светильникам, уносясь мыслями в раздолье Рыжей Степи, окаймленной лазурными водами Борустена Примчавшись на взмыленном вороном скакуне, новый участник состязаний бросил коня возле коновязи и решительно протолкался в середину толпы.

Это был высокий широкоплечий мужчина средних лет, чуть младше правителя, сходный с ним даже прической и одеянием - только более простого покроя. Короткий меч у алого атласного кушака, перетягивавшего голубой кафтан составлял все его вооружение. Князь с досадой стиснул в руках ножны акинака. Впрочем, его позволения никто и не ждал.

Одрий, на голову выше своего противника, подошел к нему с легкой усмешкой; однако тот неожиданным движением нырнул под руку сыну Арпоксая и, выскочив у него за спиной, зажал его горло в локте. Одрий беспомощно задергал в воздухе руками. Он отпустил Одрия, и тот, шумно втягивая воздух, рухнул на землю. Князь сделал несколько шагов навстречу победителю. Я хочу поединка с тобой, князь! Княгиня попыталась удержать мужа, схватив за руку, но тот легко высвободился и выступил против пришельца.

Или жизнь против царства? Ты один раз уже обошел. Народом должен править достойнейший - а не тот, кто искуснее других в хитрости и обмане! Кровь бросилась в лицо князю, однако он тут же овладел. Но если ты проиграешь - ты потеряешь все! Пусть нас рассудит небо. Противники сошлись лицом к лицу. Некоторое время они просто давили друг на друга грудью, схватившись за руки, и ни один не уступал.

Потом князь попытался поднять противника, оторвав его от земли, но тот увернулся небывалым приемом, и князь едва не рухнул в пыль. Видно было, что чужак не вызывал ни у кого одобрения или сочувствия - все желали победы своему князю.

И эта поддержка придала ему силы. Следующее его действие возымело успех - уйдя от захвата, князь подсек ноги противника ударом своей ноги, и тот рухнул в пыль. Однако тут же вскочил - и обнажил меч. Князь отступил, оглядываясь в поисках оружия. Оршич затравленно оглядел окружающих людей. Выставив меч, поводя им из стороны в сторону, он сумел добраться до своего коня - и под улюлюканье зрителей с позором умчался прочь.

Жрецы склонялись к тому, чтобы объявить князя победителем состязаний, однако сам Собадак прервал их совещание и вручил награду несправедливо пострадавшему Одрию. Так, под общий одобрительный гул, сын Арпаксая стал победителем состязаний борцов. Наконец, пришел черед наездников. Лучшие всадники племени начали собираться у подножия пригорка со своими лошадьми. Соловьи уже во весь голос пели заливистые песни, с дальних болот доносились всхлипывания выпи. Награды все равно не добудешь, а Златосвета загонишь.

Придется его несколько дней держать в корале и откармливать, чтоб набрал прежний вес. И вправду, старший сын Собадака слыл в степи истым наездником. Среди прочих соперников числилось тоже немало людей бывалых, знающих толк в обращении с лошадьми. Но Атай верил в свою удачу. Он лучше других ловил диких жеребцов, выслеживая их у водоемов и набрасывая на них волосяной аркан.

Он умело, на диву сородичам, объезжал самых непокорных и буйных из. К тому же Златосвет - темно-гнедой конь с золотистой гривой и белыми бабками, был очень вынослив, закаленный длинными переходами по степи.

Гнедые скакуны славятся как самые быстрые и крепкие, превосходя в этих качествах каурых и буланов. Только вороные могут поспорить с ними в напористости, но их норов и горячность не всякому приходятся по душе и не всегда поддаются сладу. Перед состязаниями Атай помыл Златосвета, осмотрел его копыта и надел новую упряжь, которую отец до поры держал в сундуке. Закрепив недоуздок уздечками с сыромятными ремнями, юноша водрузил на спину коня отороченный бахромой малиновый чепрак и прижал его седельной подпругой.

Лошади вокруг, рвущиеся с поводьев и раздувающие ноздри, пестрели золотыми насечками на ремнях, налобниками с фигурами оскаленных пантер и серебряными удилами. Однако когда появился верхом княжич Оксатр, народ обмер. Этот широкий в кости отрок с пухловатым лицом, облаченный в острополый кафтан с золотым тиснением, предстал перед всеми на самом настоящем аргамаке - уваразмийском жеребце чистых кровей пятнадцати ладоней в высоту.

Князь Собадак привез его из поездки к царским сколотам, и этот конь еще ни разу не ходил под седлом. Атай знал, что копыта аргамаков так прочны, что не сбиваются даже об острые камни, а дыхание у них на редкость ровное и спокойное. Грива скакуна была коротко подстрижена, хвост заплетен в витиеватый узел, на ушах выделялось княжеское клеймо. Все фалары, удила и бляхи светились, как чистый горный хрусталь, а на налобной пластине был изображен орел, клюющий львицу.

Спину аргамака покрывал большой персидский чепрак из красного фетра с вышитыми лебедями, седельные подушки, прошитые ремнями и крепленые шлейней, звонко мерцали аппликациями из самоцветов. Многие наездники сразу же приуныли, но Атай не подал вида. Собадак со своего пригорка махнул рукой, давая знак к началу состязаний.

Всадники должны были скакать вдоль равнины до Волчьего Оврага, где их дожидался конюх князя Сарзой, охранявший укрепленную на длинном шесте награду - отороченный лисьим мехом и обшитый литыми бляхами чекмень с княжьего плеча.

Ветер закрутил сорванные листья и травинки, вздул одежду. Почти три десятка отчаянных наездников, ведомые жаждой победы, сорвались с места, понукая своих коней.

Они летели по степному простору, а вослед им эхом катились возгласы соплеменников. Потом все голоса пропали, и только свист ветра стучал в ушах. Оксатр сразу вырвался вперед, безжалостно стегая аргамака кнутом на длинной рукояти. Поднятая им пыль скрыла его фигуру, превратив в плывущее бурое облако. Но Атай был не намерен уступать. Он ободрял Златосвета тихим посвистом. Мимо проносились холмы и курганы, обросшие пожелтевшей травой. Всадники гикали на своих скакунов, подгоняя их ударами пяток по бокам.

От напряжения борьбы Атай даже взмок, а веки его налились тяжестью. Но он сдувал с лица капли пота и продолжал уверенно следовать за Оксатром. Вот-вот он должен был с ним поравняться. Когда юноша оглянулся, он увидел, что почти все всадники сильно отстали.

За ним двигались лишь трое самых упорных, одним из которых был смотритель княжеского табуна Лик. Об этом человеке говорили, что он умеет приручать лошадей магией слова и знает разные старые заговоры. И действительно, Лик что-то настойчиво шептал своему скакуну, прижавшись к его гриве. Начав свое движение в самом хвосте потока, он постепенно обошел большинство своих соперников и уже дышал в спину Атаю. Вот только Златосвет был таким же упрямым, как и его молодой хозяин.

Он несся, прижав уши и исходя пеной, точно стрела, выпущенная из тугого лука. Трава вокруг становилась все выше и гуще, хлестко ударяя по ногам.

Откуда взялась извилистая колея на пути, никто так и не понял, да только аргамак княжича на миг задержался у ее края, встав на дыбы и огласив степь жалобным ржанием. Этого было достаточно Златосвету, который одним прыжком перемахнул через каверзное препятствие.

Теперь уже Атай шел впереди всех, а кони Оксатра и Лика цокали копытами за его спиной. В самом деле, шест с чекменем теперь можно было отчетливо рассмотреть впереди. Степная тропа совсем сузилась, выведя всадников на гребень косогора над ручьем. Атай впервые глубоко вздохнул: Похоже, он расслабился и отвлекся, потому что удар оказался для него слишком внезапным.

Это был кнут, который сильно ожег затылок, заставив натянуть поводья. Все сразу помутнело в глазах, и небо бешено заплясало над головой. Атай еще успел увидеть довольную улыбку княжича, который промелькнул мимо него, столкнув с тропы. Златосвет пытался удержаться на ногах, но его неуклонно тянуло вниз, а Атай лишь мешал ему, грузом повиснув на его шее.

Конь приседал, съезжая вниз с покатой поверхности, и комья земли летели из-под копыт. Под косогором гремел мелководный ручей, дно которого было устлано острыми камнями. Юноша уже чувствовал, что поводья выскальзывают из его пальцев. В это страшное мгновение словно стена внезапно подперла всадника и его коня, задержав их падение.

Чья-то сильная рука взяла Златосвета за узду. Это был человек, появившийся неведомо. Упираясь ногами в рыхлую землю, он сумел вытянуть Атая обратно на тропу. Только здесь, когда ясность ума вернулась к нему, юноша смог разглядеть своего спасителя. Перед ним стоял седоволосый старец с длинной бородой, одетый в запыленный шерстяной плащ, доходивший ему почти до пят. Атай сразу узнал Белого Ведуна. Соскользнув с коня, юноша низко поклонился кудеснику. Ведун не изменился в лице, и только глубокие глаза сверкнули из-под сдвинутых бровей.

Атай, изрядно натерпевшийся страху и уже позабывший и о скачках, и о подлом поступке княжича, с готовностью зашагал назад по тропе, ведя в поводу похрапывающего Златосвета. Белый Ведун бесшумно следовал за. Когда они подходили к пригорку, народное гулянье было в самом разгаре. Люди пили вино и ели мясо, кто-то плясал и распевал песни надтреснутыми голосами.

Возле князя Атай сразу приметил Оксатра в новом чекмене - довольно улыбающегося и принимающего бурные поздравления. Однако появление Атая в сопровождении старца вызвало всеобщее удивление и даже затишье. Женщины попрятались за спинами своих мужей, потянув за собой детей, и начали робко шептаться.

Не обращая ни на кого внимания, Атай отыскал среди толпы Олкабу и тихонько отвел его в сторону. Он уберег меня от смерти. Олкаба даже рот раскрыл от нежданной новости и его простодушное лицо застыло в недоумении. Но он сумел совладать с. Пускай боги одарят тебя удачей. Ведун по-прежнему безмолвствовал, и под его немигающим взглядом Олкаба чуть сжался и осел. Чем же можем отплатить за твою заботу?

Белый Ведун оглядел Атая с ног до головы, и ответ его был таким же внезапным, как удар грома. Олкабу от таких слов охватила оторопь. Не отнимай единственного кормильца. Я уже слаб, чтоб самому гонять стада по полям, а другого ремесла не знаю. Однако непреклонный взгляд кудесника ясно давал понять, что спорить с ним бесполезно. Не будет тебе от него никакого проку Ведун молчал, и Ороба вынужден был смириться. Хоть мать еще застанет, да подсобит в хозяйстве, коли вернется. Выкупит, если попадет в кабалу за долги Атай замер рядом, как немой истукан, еще не сознавая, что решилась его судьба.

Ступай, собери котомку в дорогу. Пойдешь с добрым старцем. Должны же мы отплатить за его милость, чтоб людям было не стыдно в глаза смотреть Юноша очнулся точно после сна. Он посмотрел на отца, потом проводил взглядом удаляющуюся фигуру кудесника и бросился со всех ног в шатер, чтоб проститься с матерью и взять с собой самые нужные вещи.

Темная мгла Запретного Леса разверзлась над головой Атая. Юноша тяжело дышал, озираясь по сторонам с тревогой. Отец и мать меня дожидаться будут Отсюда выйдет тот, кто сумеет познать всю тьму перемен и пройти через таинство превращений.

Вот только соседские старухи по-прежнему буду звать его детским именем. Придет пора, и ты услышишь, как говорят деревья и камни. Потрясенный словами ведуна, Атай не решился больше задавать вопросов. Старец вел юношу по едва различимым тропам среди густо переплетающихся колючих ветвей. Мох хлюпал под ногами, шелестела раскидистая листва, а эхо птичьих голосов гуляло в высоких кронах.

Атай боязливо оглядывал причудливо искривленные темные вязы, которые казались похожими на фигуры каких-то зловещих существ. В теснинах бурелома и сыпучего ольшаника, образующих царство глубоких теней, он словно провалился в безвременье и не сразу заметил, когда чащоба закончилась, обнажив полукруглую вересковую пустошь.

Здесь стояла одинокая хижина, сооруженная из жердей и прикрытая звериными шкурами. Он увидел вблизи хижины большой очаг, сложенный из камней и несколько ям, накрытых деревянными колодами - должно быть, хранилищницы зерна.

Отодвинув тяжелый полог, Белый Ведун вошел внутрь. Юноша последовал за. Убранство внутри оказалось более чем скромным. Атай даже не нашел тут ложа или подобия спального тюфяка. Зато был подголовник из опиленного бревна и пучки сухих ветвей на полу. Вдоль стен висели топоры, ножи и свернутые в моток веревки. На задней стене юноша приметил потертое войлочное полотнище с вышитыми изображениями незнакомых птиц с человеческими лицами.

Еще в жилище были две скамьи, заваленные костяными воронками, ковшами и железными пробойниками. На столешнице со скошенными углами лежало сито и рог для питья. Ведун молча указал на угол. Атай понял его и положил туда свою котомку, немного сдвинув в сторону глиняные кувшины и горшки, вдетые в высокие деревянные обручи, служившие стояками. У тебя есть уши. Атай насупился, но отправился на поиски, не прекословя.

Выйдя из жилища, он внимательно огляделся и, не надумав ничего лучше, зашагал наугад в дебри кустарников. Краем глаза он заметил, что все ветви высоких дубов густо облепили черные дрозды. Какое-то время юноша беспомощно спотыкался среди кочек и высокого травостоя, прикрывая глаза рукой от хлестких прутьев, но потом смог уловить вдалеке журчание проворного потока. Он радостно устремился на этот звук и скоро выбрался к узкой песчаной отмели, вдоль которой бежал серебристый ручей.

Пройдя вдоль мелководья, Атай присмотрел бугорок, под которым русло немного расширялось. Здесь можно было зачерпнуть полный котел воды. Но когда он склонился над блестящей и ровной, как зеркало, гладью, он вдруг увидел свое отражение. На юношу глянуло серое сморщенное лицо, заросшее безобразной, как сорняк бородой. Назад Атай бежал словно олень, загоняемый охотниками. Он стремглав заскочил в хижину, прерывисто дыша. Сердце его колотилось в груди так неистово, точно готово было лопнуть.

Ничего не оставалось, как побороть себя и возвратиться к страшному месту. Стараясь не глядеть на водную гладь, он кое-как справился с этой задачей, начерпав в котел студеной воды из ручья. Только на миг показавшись в проеме жилища, он снова скрылся, задернув полог. Взяв с одного из валунов кресало с мелкой насечкой и кусок кремня, Атай подсел к очагу, в середине которого уже лежал сухой трут из льняного волокна. Несколькими привычными ударами кресала по кремню он высек сильную искру, и трут затеплился синим дымком.

Однако раздуть его юноша не успел. Совсем неожиданно для него пространство вокруг сгустилось и потемнело. Сначала повисла глухая тишина, а потом налетел сильный ветер, вздыбив траву. Воздух заныл и заскрипел. Собирая листья и пучки вырванной травы в одну большую воронку, ветер завертел их в вышине, раскручивая из стороны в сторону.

Затем весь этот пыльный шквал ударил в лицо Атая, чуть не опрокинув его на землю. Опешивший юноша пробовал закрываться руками, но порывы ветра становились только злее и упорнее, засыпав его листьями с головы до ног. Не могу я так больше! Что ж за напасть такая? И шага не могу ступить в этом окаянном лесу. Всюду меня осаждают неприятности А ты для него чужак. Пришел и принес с собой весь тот сор, что успел скопить в своей душе.

Это не ваш мир, где вы живете суетными мыслями и служите хозяевам, которые понукают вас точно волов. Не отравляй сердце леса никчемными думами и пустыми сомнениями. Избавься от хлама, который заполняет тебя до краев, не позволяя видеть настоящее. Стань как новорожденный младенец, не имеющий ни опыта жизни, ни знаний, ни умений, ни образов в сердце. Но сначала примирись с лесом.

Повинись перед ним, с ручьем и с ветром побратайся. Тогда станут они не врагами тебе, а друзьями и помощниками. В самых расстроенных чувствах Атай вышел на пустошь, подняв глаза к небу.

Ему было тяжко на душе. Опустившись на колени, он порывисто зашептал дрожащими губами: Ветер, вода и камни! Мы одной с вами крови. Исцелите меня, ежели гнездятся во мне чревоточины сердечные. Я пришел к вам с добром и хочу быть вам верным другом. Дозвольте служить вам и учиться мудрости вашей неисчерпаемой! На миг в лесу воцарилась немыслимая тишь. Ветви деревьев словно расступились, и на Атая глянули с темного неба огромные глаза звезд.

А потом ласковые языки ветра точно погладили его щеки, одобрительно подталкивая обратно к хижине. Непросто было Атаю свыкнуться с новой и такой непонятной для него жизнью. В Запретном Лесу постоянно происходили какие-то загадочные события, которые он не мог себе здраво объяснить.

Как-то раз его с самого утра приветили птицы и весь день не давали ему прохода. Они кружили над ним, касаясь волос, что-то без устали щебетали и норовили взобраться на плечи. У юноши даже возникло чувство, что им что-то от него.

Словно они хотят мне что-то сказать. Но я совсем их не понимаю! В такие мгновения юноша лишь обиженно вздыхал, хоть в глубине души понимал причину строгости старца - тот хотел отучить его от привычки перекладывать на других поиски ответов и решений.

Однажды, когда раскатистая гроза разразилась проливным дождем, низвергнув на землю водопад ледяной воды, кудесник вышел на пустошь и принялся водить руками, широко растопырив ноги и прикрыв. Украдкой наблюдая за ним из-за угла хижины, Атай поразился той неизмеримой мощи, что источала фигура старца.

Даже его одежда казалась живой и дышащей, сжимаясь и растягиваясь под влиянием каких-то бурлящих токов. Очень скоро напор дождевых струй обмяк и серая мгла небес выпустила из плена лазурное солнце. Только с набухших водой ветвей еще катились тонкие ручейки и плюхались в траву звенящие капли.

Тогда мы способны изменять вещи и влиять на их собственное пространство. У них общий исток. Просто ты доселе об этом никогда не задумывался. Прежде мне эдакое и в голову бы не пришло. Атай впервые увидел на губах Белого Ведуна подобие улыбки. Почему мир такой большой и сложный? Почему в нем так много разных непохожих вещей? Бойкий муравейник мыслей в голове не дозволяет доискаться высшей правды, пребывающей внутри нас постоянно. Как принимать то, что вокруг меня? Где вызнать, откуда что берется и куда уходит?

Да и зачем вообще появляется-то? Тогда уразумеешь всю правду. Бывало, Атай и его лесной наставник подолгу сиживали где-нибудь у озера или на лужайке, где можно было полакомиться сладкой ежевикой, и юноша силился вникнуть в смысл тех затейливых речей, что старец иногда вел после сытной трапезы, пребывая в благодушном расположении духа. Просто их дано видеть зрелым глазам, распознающим вещи до того, как те обрастают формой.

Немало есть и таких вещей, что от природы оделены лишь прозрачной формой. Все время смотри вокруг себя, слушай. Даже то, чего пока нет в знаке и звуке - уже движется. А то, что дошло до своего конца и готово сгинуть бесследно -возвращается снова в начало, чтобы продолжить путь. Таковы уж законы у неба и земли, которые не нами придуманы.

Ты думаешь, горы и реки постоянны? Нутро их так же изменчиво, как степной ветер. Их судьба витиевата, как дым от костра. И все же, есть нечто такое, что за ними стоит нерушимо. Есть общая скрытая опора, которая даже верткие солнечные блики и блуждающие облака делает постоянными. Это Ось, вокруг которой колобродит вся вереница вещей. Жар и холод, большое и малое, твердое и мягкое - нанизаны на эту вечную Ось и потому имеют ее природу. Запомни это, если хочешь понять окружающий тебя мир.

Атай набрал в рот целую пригоршню сочных ягод. Твои мысли и образы существуют, значит, они реальны.